Дождь только что закончился. Воздух пах мокрым бетоном и металлом, а лужи отражали тусклый свет витрин. Нора шла по улице медленно, с опущенным воротником, прижимая сумку к боку. День был долгим — работа, аптека, трамвай, один и тот же маршрут, как старая песня, которую уже не хочется слушать.
Она не услышала шагов. Только короткое “эй” — и рывок.
Ремень вырвался из руки, сумка полетела, тело отозвалось болью. Молодой парень в капюшоне уже бежал вперёд, скользя по асфальту, будто по льду.
Первое, что она почувствовала, — не страх. Злость.
Не на него — на себя. На все те дни, когда молчала, когда уступала, когда позволяла забрать. Что-то в ней сорвалось, и она побежала.
Каблуки скользили, дыхание сбивалось, сердце било в висках. Переулок был узкий, в темноте гудел водосток. Парень обернулся, но поздно — она догнала. Вцепилась в ремень обеими руками, с неожиданной силой.
Он дёрнул — она ударила. Коротко, неловко, но точно.
Они оба упали. Он выругался, замахнулся, но она не отступила. Её руки дрожали, но не отпускали.
— Да отпусти же, дура! — крикнул он.
— Нет, — сказала она хрипло. — Это моё.
Он оттолкнул её, но она снова схватила сумку, рывком к себе. Ткань треснула, ремень оборвался. Вор отпрянул, ошеломлённый. Нора встала, грязная, мокрая, но с сумкой в руках.
Мимо проехала машина, фары выхватили их обоих — она стояла прямо, тяжело дыша, он — с опущенной головой. Он посмотрел на неё, как на человека, которого не должен был встречать. Потом сплюнул, выругался и побежал прочь.
Нора ещё долго стояла в переулке. Дождь снова начал моросить. Она открыла сумку — всё было на месте: кошелёк, ключи, таблетки, телефон.
И маленькая детская курточка — выцветшая, с зашитым рукавом. Мокрая, но целая. Она достала её, сжала пальцами и вдохнула запах — чуть выветрившийся, но всё тот же: мыло и клубничный шампунь.
На подкладке — вышитое имя: Sophie.
Она смотрела на него, и время будто остановилось. Глаза наполнились, но не слезами — чем-то плотным, тяжёлым, что не вытекает.
— Я обещала, что не позволю больше никому тебя отнять, — прошептала она.
На соседней улице слышался смех подростков, скрип тормозов, лай собаки. Мир жил дальше. Но для неё всё это вдруг стало неважно.
Она шла домой медленно, сумку прижимала крепко к груди, будто сердце вернулось туда, где должно быть.
А утром, у зеркала, увидела синяк на скуле. Провела пальцем, усмехнулась.
— Ну что, Софи, — сказала она тихо. — Кажется, мама всё ещё умеет драться.
И впервые за долгое время в отражении ей не захотелось отвести взгляд.
