Праздник шёл уже пару часов. Музыка, смех, звон бокалов.
Гарольд сидел чуть в стороне, у окна. На его пиджаке лежала белая роза, рука дрожала, когда он подносил бокал к губам. Он не знал, чей это праздник, не узнавал лиц, не понимал, почему все такие красивые и радостные.
Но он чувствовал — день важный.
Иногда кто-то подходил, говорил что-то ласковое, касался плеча. Он кивал, улыбался, но внутри было пусто — как комната, где давно никто не жил.
На сцене стояла девушка в белом платье. Волосы — как солнечные лучи, руки дрожат от волнения. Она говорила что-то о любви, о доме, о семье.
Гарольд смотрел и думал: какая же она красивая.
Когда к нему подошла женщина средних лет и шепнула:
— Папа, это Элли. Твоя внучка. Она сегодня выходит замуж,
он вежливо улыбнулся, будто это имя ничего не значило.
— Элли… Какое красивое имя.
Он снова отвёл взгляд к окну. За ним — свет гирлянд, шум вечернего сада, запах жасмина. Всё расплывалось.
Он слышал музыку, но не чувствовал смысла. Мир был размытым, как старая фотография, у которой стёрты лица.
Потом начались танцы. Люди кружились, кто-то смеялся, кто-то плакал. Элли прошла мимо, остановилась рядом.
Она присела к нему, осторожно взяла его ладонь.
— Спасибо, что пришёл, дедушка.
Он посмотрел на неё.
— Я не уверен, что… должен быть здесь, — сказал он тихо.
— Ты должен, — улыбнулась она. — Ты всегда был со мной.
Её голос был мягкий, знакомый. Как мелодия из другого времени.
И вдруг — как щёлчок света — он вспомнил:
мокрый снег, маленькие варежки, девочка, которая тянет его за руку и смеётся. «Быстрее, дед! Я первая к дому!»
Тепло. Голос. Смех.
Он посмотрел на Элли снова — теперь уже по-настоящему.
— Элли… маленькая моя. —
Глаза блеснули, уголки губ дрогнули. — Ты выросла.
Она не ответила. Просто прижалась к нему щекой.
Через минуту он снова отвёл взгляд. Память начала ускользать — быстро, как вода между пальцев.
Но этого мгновения хватило.
Он запомнил: белое платье, свет, и её голос, который звучал так, будто зовёт домой.
