В тот день солнце стояло низко, отражаясь в мутной воде, которая заполнила улицы.
Запах сырости и бензина висел в воздухе, а над крышами домов плыли доски, пластиковые бутылки и перевёрнутые ведра.
Я стоял на лодке, держа шест, и смотрел — там, где раньше был переулок, теперь текла настоящая река.
Первым я услышал лай.
Глухой, пронзительный, будто кто-то звал на помощь.
Я обернулся — и увидел крышу старого дома, наполовину утопленного в воде. На самом краю сидели собаки — шесть, может семь. Все мокрые, дрожащие, с прижатыми ушами.
Мы крикнули соседям, и через несколько минут к нам подплыли ещё две лодки.
Люди молчали — только всплески вёсел и шёпот: “Живые… смотри, живые!”
Одна женщина закрыла рот руками, будто боялась расплакаться.
Когда мы приблизились, собаки залаяли сильнее.
Одна, белая с чёрным пятном на лбу, тянулась к нам, но боялась прыгнуть.
Крыша шаталась, вода поднималась всё выше.
Мужчина по имени Иво снял куртку и шагнул прямо в воду.
Он плыл к дому, ругаясь сквозь зубы, но не останавливался.
Собаки заметались, потом одна решилась — прыгнула. Мы успели поймать её за шкирку.
Остальных пришлось буквально снимать руками — по одной, по две.
Они царапались, выли, но не кусались. В их глазах была только паника и надежда.
В какой-то момент одна из собак осталась сидеть — старая, почти седая. Она не двигалась, пока Иво не протянул ей руку и не сказал тихо:
“Пошли, бабушка. Всё уже.”
Когда последняя лапа оказалась в лодке, крыша обрушилась прямо за нами.
Вода взметнулась фонтаном, и мы замерли. Никто не сказал ни слова.
Только собаки тяжело дышали, прижимаясь к нашим ногам.
На берегу их встречали дети с полотенцами.
Они обнимали мокрых, дрожащих животных, и смех впервые прорезал тишину.
Старую собаку забрала та самая женщина, что закрывала рот руками.
Она просто сказала: “Пусть живёт у меня.”
А вечером, когда солнце садилось за воду, я видел, как Иво сидит на обломках забора.
Одна из собак положила голову ему на колени.
Он гладил её и смотрел вдаль — туда, где когда-то стоял его дом.
