Я был там, на той улице, когда всё началось.
Небо было серым, ветер гнал дым по переулкам, и над старым крылом больницы уже виднелись языки пламени. Сначала никто не верил, что всё так серьёзно — казалось, загорелся мусорный бак или подсобка. Но когда из окон посыпались стекла, стало ясно: горит весь этаж.
Сирены выли, люди выбегали на улицу, держась за рты и глаза. Врачи в белых халатах, пациенты в одеялах.
И среди всей этой паники я увидел её — молодую медсестру с круглым животом. Она стояла у входа, не убегала, смотрела наверх.
Кто-то крикнул:
— Там нельзя! Кислородные баллоны, всё взорвётся!
Но она уже бежала внутрь.
Я успел только заметить — на бейджике имя «Анна».
Пламя вырывалось из коридора, потолок осыпался, сирена гудела, но она шла — одна рука прикрывала живот, другой она придерживала край халата. Дым был густой, но она знала, куда идти.
В детском отделении оставался один младенец — аппарат не успели вынести.
Она вошла туда, когда все уже отступили.
Маленькая палата, кроватка у окна, всё залито дымом и красным светом.
Она кашляла, задыхалась, но наклонилась, аккуратно взяла ребёнка на руки, прикрыла пелёнкой лицо, чтобы не дышал дымом.
Когда она вышла из дверей — огонь был уже совсем близко.
Кто-то подбежал помочь, кто-то закричал.
Её глаза слезились от дыма, но она держала младенца так, будто весь мир теперь в её руках.
Снаружи на асфальте её поддержали двое мужчин, и в тот момент здание рухнуло — прямо за её спиной.
Она упала на колени, не отпуская ребёнка, и просто сидела, дыша медленно, будто заново училась жить.
Пожарные вывели их к скорой.
Когда всё закончилось, она сидела на ступеньках, прижимая малыша к груди, и плакала — тихо, не от боли, а от того, что он дышит.
Потом врачи сказали, что если бы она опоздала хоть на минуту, ребёнка бы не спасли.
А когда её спросили, почему пошла туда, Анна только улыбнулась:
— Потому что я тоже жду своего. И не могла позволить, чтобы кто-то другой не дождался.
