Магазин был почти пуст. Вечер, тусклый свет ламп, запах дешёвого хлеба и влажных курток. За кассой — молодая продавщица, уставшая, раздражённая, готовая закрываться. В очередь подошла старушка — в выцветшем пальто, с дрожащими руками и сумкой, в которой звенели монеты.
— Девушка, можно без пакета, я сама понесу, — тихо сказала она, выкладывая на прилавок буханку хлеба, молоко и небольшой кусочек масла.
Продавщица глянула на неё и закатила глаза.
— Вам что, трудно сразу мелочь пересчитать? У меня не банк! Быстрее, пожалуйста, у меня очередь!
Старушка замерла, начала торопливо доставать из сумки копейки, путая десятки и пятаки. Монеты катились по прилавку, одна упала на пол. В очереди кто-то усмехнулся, кто-то недовольно вздохнул.
— Господи, — бросила продавщица, — ну сколько можно! Сумку целую принесла, а заплатить не может!
Старушка молчала. Лишь тихо сказала:
— Простите… я просто… не хотела нести всё в руке.
Когда она наконец протянула мелочь, продавщица раздражённо смахнула монеты в кассу. В этот момент из сумки старушки выпал старый, потрёпанный конверт, перевязанный ниткой. Продавщица машинально подняла его и прочла надпись, выцветшую, но всё ещё читаемую:
“На похороны сына.”
Тишина накрыла зал мгновенно. Старушка, заметив взгляд продавщицы, попыталась забрать конверт.
— Не трогайте, пожалуйста. Это… я просто не успела… Всё там осталось, в том году.
Голос сорвался. Она взяла покупки, аккуратно убрала их в сумку и ушла, шаркая ногами по плитке.
Продавщица стояла неподвижно. Шум магазина стих. Монета, упавшая под прилавок, блеснула в тусклом свете. Девушка смотрела на дверь, за которой исчезла старушка, и впервые за долгое время не знала, что сказать.
В тот вечер она закрыла магазин позже обычного. На кассе осталась записка:
“Я вернусь. Не за деньгами. За прощением.”
